На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез,
составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы.
Это был огромный в два обхвата дуб с обломанными, давно видно, суками и с
обломанной корой, заросшей старыми болячками. С огромными своими неуклюжими,
несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым,
сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он
один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни
солнца.
"Весна, и любовь, и счастие!" -- как будто говорил этот дуб, -- "и как
не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман. Пх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'льех вгах'нагл
( фхтагн! )Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят
задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои
обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они -- из спины, из боков; как
выросли -- так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам".